Пожалуй, ни одно традиционное христианское учение не подвергалось такой резкой критике со стороны современных богословов, как утверждение о том, что Бог по своей природе «бесстрастен», то есть не может испытывать страдания. Многим сегодня такое учение звучит так, будто Богу безразлична человеческая жизнь. И после ужасных гонений нашего времени, особенно Холокоста, бесстрастность Бога часто обвиняют в неспособности церкви адекватно отреагировать на происходящее. Взяв за образец таких людей, как Юрген Мольтманн, переживший уничтожение европейского еврейства и имевший личный опыт этой катастрофы, многие богословы ищут «Бога после Освенцима». Они хотят Бога, который близок к нам, который понимает наши страдания и разделяет их с нами. Только через такое разделение, как утверждается, может произойти искупление, потому что только тогда Бог по-настоящему посвящает себя той реальности, которую Он Сам создал.

 В таком контексте традиционное учение отвергается на том основании, что оно имеет языческое греческое происхождение и мало связано с милосердным Богом Библии. Эти богословы утверждают, что на протяжении веков христианская церковь находилась в плену чуждой философии, от которой она теперь должна освободиться. Критики этого учения, конечно, не все являются либеральными богословами; многие консерваторы также испытывают к нему неприязнь. Даже если они не хотят отказываться от этого древнего учения, немногие современные консерваторы активно его защищают. Такое широкое согласие впечатляет и должно вызывать уважение, но традицию нельзя отбросить лишь консенсусом одного поколения, несмотря на последствия исключительно жестоких времен. Прежде чем выносить суждение о бесстрастии, мы должны внимательно рассмотреть, что это такое, и попытаться решить, оправданы ли современные критические замечания в её адрес и в какой степени.

 Ранняя история бесстрастности

Прежде всего, нет сомнений в том, что концепция бесстрастности берет свое начало в дохристианской греческой философии и в этом смысле может считаться «чуждой» Священному Писанию. Ранние христианские апологеты и богословы столкнулись с широко распространенным убеждением, что совершенное существо по определению апатично, то есть лишено страданий. Им также пришлось столкнуться с сопутствующим утверждением, что человеческое счастье состоит в достижении (насколько это возможно) состояния апатии, или спокойствия. Предполагается, что это позволяет истинному философу созерцать сущность реальности и наслаждаться ею без отвлечений. Такое состояние невозможно достичь без высокой степени самоотречения, отказа от того, чтобы боль и страдания влияли на мышление. «Стоицизм» высоко ценился в древности, где существовало множество рассказов о людях, которые встретили смерть, не дрогнув, потому что их умы были сосредоточены на высших вещах.

Древнее представление о страдании в первую очередь сводилось к физической боли, причиняемой внешней силой, которая ослабляла жертву и в конечном итоге приводила к смерти. Независимо от того, был ли источником боли удар вражеского оружия или болезнь, разъедающая внутренности, суть оставалась неизменной: боль такого рода неизбежна в человеческой жизни. Правильным стоическим ответом было преодоление её путем отказа от её власти над разумом, даже если с телом мало что можно было поделать. Кроме того, древние считали материальное тело малозначимым, по сути, злом и бренным.

Как отреагировали христиане? Ни один христианин не мог отрицать реальность крайних страданий Христа на кресте, интенсивность которых часто затмевала его смерть. Никейский Символ веры, например, просто говорит, что Христос «страдал и был погребен», оставляя читателю возможность сделать вывод о смерти, но не говоря об этом прямо. Мученичество сразу же донесло это до простых верующих: быть христианином означало взять свой крест и следовать за Иисусом, даже до самой смерти. Ранние христианские апологеты изображали христиан как солдат, готовящихся к битве. Они пренебрежительно относились к концепции трансцендентного спокойствия, предложенной философами. Некоторые христиане, такие как Тертуллиан (ок. 200 г. н.э.), резко высмеивали непрактичный взгляд философов на жизнь.

 Поэтому представление о божественной бесстрастности не сразу совпало с ранним христианским учением или опытом. Неправильно утверждать, что оно вошло в язык христианской теологии как пережиток какой-то языческой философской формы. Однако, когда церковь все же обратилась к этому вопросу, она подтвердила, что Бог не может страдать в своей божественной природе. Классическое изложение этой точки зрения содержится во втором письме Кирилла Александрийского к Несторию, написанном около 429 года н.э. Его точка зрения была подтверждена как на первом Эфесском соборе (431 г.), так и на Халкидонском соборе (451 г.). Он пишет:

 Подобно этому, мы говорим, что Он [Христос] пострадал и воскрес, не потому, что Слово Божие претерпело удары, пронзение гвоздями или какие-либо другие раны по своей природе (ибо божественное, будучи бестелесным, не способно страдать); но потому, что тело, ставшее Его собственным, претерпело эти страдания, говорится, что Он претерпел их за нас. Ибо Он был без страданий (апатий), в то время как Его тело страдало. Нечто подобное верно и в отношении Его смерти. Ибо по природе Слово Божие само бессмертно, нетленно, живо и животворяще, но поскольку, с другой стороны, Его собственное тело по благодати Божией, как говорит апостол (Евр. 2:9), вкусило смерть за всех, говорится, что Слово претерпело смерть за нас, не так, как если бы Он сам испытал смерть по своей природе (было бы полным безумием говорить или думать так), а потому, как я только что сказал, Его плоть вкусила смерть. Так же и когда Его плоть воскресла, мы снова называем это Его воскресением, не потому, что Он впал в тление — упаси Бог, — а потому, что Его тело было воскрешено.

 В этом отрывке сразу видно, что Кирилл руководствовался современными греческими представлениями о страдании. Страдание относится к телу, а поскольку у Бога нет тела, Он не может страдать. Но, как и все его собратья-христиане, Кирилл не стал (как большинство языческих философов) отрицать существование тела. Напротив, он объясняет, что цель воплощения Слова заключалась в том, чтобы сделать возможным божественное страдание. Богу было дано (или он принял) человеческое тело, чтобы совершить воскресение из мертвых, что является конечной целью христианской жизни. Видение Кирилла показывает, как Бог приближается к страданию настолько близко, насколько это возможно, обретая тело, чтобы испытать его. Кирилл утверждает, что не может быть большей причастности Бога к человеческим страданиям, чем эта. Он представляет воплощение как способ преодоления проблемы естественной бесстрастности Бога.

 Современная переработка понятия «страдание»

Современный вопрос существенно отличается от вопроса, стоявшего перед Кириллом. Прежде всего, современные богословы хотят утверждать, что Бог может страдать (по крайней мере, в некотором смысле) в своей божественной природе, и заявляют, что вся концепция «страдания» нуждается в переосмыслении. Многие согласятся, что если принять древнее понятие страдания, то, конечно же, Бог должен быть бесстрастным. Он не только не имеет тела, но и его суверенитет делает немыслимым, чтобы он когда-либо мог быть подчинен внешней силе, которая могущественнее его. Таким образом, реальная трудность традиционной доктрины заключается не в том, что она неверна сама по себе (это не так), а в том, что наше понимание того, что такое страдание, изменилось таким образом, что более старое утверждение больше не имеет смысла. Это решение имеет преимущество в том, что оно оправдывает древних отцов церкви, одновременно демонстрируя, почему их учение сегодня необходимо переосмыслить (если не полностью отвергнуть).

 Главное различие, по-видимому, заключается в том, что сегодня страдание рассматривается как психологическое, эмоциональное и даже духовное явление, в той же мере, что и физическое. Утверждается, что такие различия искусственны и несостоятельны, и что если верно, что люди могут иметь отношения с Богом, которые одновременно справедливы и заботливы, то Бог должен быть способен войти в нашу боль. Современные богословы говорят здесь не о грубой физической силе, а о сострадании и «эмпатии», которые, как предполагается, игнорировались древними. Конечно, это не совсем так — древние христианские писатели относили эти понятия к категории «любви», а не «страдания». После такого изменения восприятия становится совершенно ясно, что отцы церкви верили в Божье сострадание так же сильно, как и любой современный богослов.

Пожалуй, лучший способ понять природу этой проблемы — использовать знакомую современную аналогию: врач и пациент. Пациент, лежащий в больничной койке, не хочет, чтобы его лечил исключительно аппарат, функционирующий независимо от причиняемой боли. Скорее, пациент хочет, чтобы его лечил кто-то, кто понимает, через что он проходит, и кто чутко скорректирует свой подход. Для этого необходим человек, и любой хороший врач знает, что его манера общения с пациентом не менее важна, чем любое лекарство. Но при этом, какой пациент хочет, чтобы врач забрался на соседнюю кровать и начал стонать, как бы показывая, что врач тоже испытывает ту же боль? Это не та «эмпатия», которая необходима, потому что основная причина, по которой пациент хочет обратиться к врачу, — это не сочувствие; пациент может получить его так же легко от любого неквалифицированного медицинского работника. Пациент хочет вылечиться. Понимание боли — это, конечно, хорошо, но преодоление боли — вот чего на самом деле хотят все страдающие. Бог бесстрастен не потому, что Он безразличен (на самом деле Он гораздо сострадательнее любого человека), а потому, что Он силен спасать. В отличие от врачей, которые доступны только в определенное время и иногда сами «болеют», Бог всегда готов и способен помочь. Поэтому бесстрастность Его природы — это гарантия того, что Он всегда будет рядом.

Современная реакция на бесстрастность может быть понятна в контексте, но по сути она ошибочна. Обвинения в том, что отцы церкви находились под влиянием языческой философской среды, не выдерживают серьезной критики (скорее наоборот). Что еще важнее, эта доктрина не является препятствием для понимания Божьего сострадания, а, по сути, утверждает, что Его сострадание всегда полностью доступно и действенно. Бесстрастность, возможно, не то, о чем нам нужно часто думать (когда все идет хорошо, мы обычно принимаем это как должное), но тем не менее она жизненно важна. Как христиане, мы должны понимать, какое место божественная бесстрастность занимает в общей картине спасительного дела Божьего.